Памяти Михаила Боброва

 

20 Августа, 18:19

В Петербурге на 96-м году жизни скончался почетный гражданин города, известный альпинист, участник Великой Отечественной войны, заслуженный спортивный работник Михаил Бобров.

 

Неделю назад он отметил свое 95-летие. На торжествах по этому случаю Михаила Михайловича называли "человеком-легендой", и это звание более чем заслуженно. Михаил Бобров - прославленный альпинист, который во время войны принимал участие в маскировке высотных доминант Северной столицы. Это благодаря его профессионализму были укрыты от внимания фашистов шпили Петропавловский крепости и адмиралтейства, купола Исаакиевского и Никольского соборов, Инженерный замок. Из-за умелой маскировки этих золоченых архитектурных доминант, служивших ориентирами для вражеской авиации, разрушений в городе от фашистских бомбежек было гораздо меньше.

 

Михаил Михайлович прошел всю войну: в неполные 18 лет он уже служил фронтовым разведчиком, впоследствии воевал в горно-стрелковом отряде на Кавказе, готовил специалистов для борьбы с немецкой дивизией "Эдельвейс".

 

После войны, окончив институт физкультуры, много лет преподавал в Военной академии имени Можайского и других вузах. Он - мастер спорта по современному пятиборью, долгие годы являлся президентом Федерации современного пятиборья Петербурга и Ленинградской области, был организатором крупных международных соревнований. Заслуженный тренер РФ, заслуженный работник физической культуры России, арбитр международной категории, профессор Михаил Бобров является автором более 100 научных работ. Лично подготовил 50 мастеров спорта.

 

 

Он - действительный член Русского географического общества и - единственный человек в мире, который внесен в Книгу рекордов Гиннеса как самый старый покоритель Северного полюса. На этой "макушке мира" Михаил Бобров побывал в 1999 году, когда ему уже исполнилось 76 лет. Много лет Михаил Бобров обучал каскадеров на студии "Ленфильм". А последнюю четверть века заведовал кафедрой физического воспитания в Санкт-Петербургском университете профсоюзов. Михаил Бобров является кавалером 20 государственных наград.

 

- Сердце у папы работало как у молодого, и давление всегда было - 130 на 80, еще несколько месяцев назад он свободно поднимался пешком по лестнице на седьмой этаж к своей квартире, - говорит его сын Михаил Бобров-младший. - Но взбунтовалось онкологическое заболевание, что и привело к трагическому исходу.

 

 

 

ФИЛЬМ 

Вертикаль Михаила Боброва

 

 

 

Михаил Бобров. Жизнь над облаками

Источник:  проект Membra 

 

Бой будет завтра, а пока взвод зарывался в облака...

Первая часть интервью с Михаилом Бобровым — о боях за перевалы Кавказа в 1942 году и об экипировке горнострелковых отрядов того времени

 

 

 

Михаил Михайлович Бобров — альпинист, фронтовик-разведчик, горный стрелок, участник маскировки высотных доминант Ленинграда, заслуженный мастер спорта, путешественник, тренер, действительный член Русского географического общества и почетный гражданин Санкт-Петербурга. За каждым из этих званий и его регалиями стоят эпизоды жизни по-настоящему выдающейся личности. Его оптимизм, жизненная энергия и способность к преодолению трудностей столь велики и заразительны, что даже у человека, всего лишь слушающего его воспоминания, исчезает ощущение опасности. А ведь так, с юмором и дружелюбием, вспоминает он о событиях, любое из которых можно смело назвать подвигом. Конечно, в жизни каждого из нас есть место подвигу, но чаще всего это место так и остается незанятым. Возможно потому, что такие люди, как Михаил Михайлович, щедро совершают подвиги и за себя, и «за того парня», оставляя нам лишь роль восхищенных слушателей.

Мы пообщались с Михаилом Бобровым, расспросили о его жизни. Он любезно согласился в ответ на нашу просьбу поделиться некоторыми деталями его насыщенной фронтовой и спортивной судьбы.

При подготовке материала мы старались сохранить яркую, живую стилистику речи Михаила Михайловича, демонстрирующего завидную бодрость в свои 91. Предлагаем вам первую часть интервью, взятого нашим корреспондентом у Михаила Боброва, посвященную высокогорным боям за Кавказ.

 

— Михаил Михайлович, здравствуйте. Мы прочитали ваши книги и, конечно, поражены вашим опытом и всем тем, что происходило в вашей жизни. Вы замечательный для нас пример и образец.

 

— (М. Бобров смеется) Спасибо большое. Будем друг другу говорить комплименты.

 

— И задавать вопросы.

 

— Давайте попробуем, нужно так нужно.

 

— Михаил Михайлович, в своей книге «Хранитель ангела», в главе «Фронт над облаками», и в одноименной книге вы сравниваете экипировку бойцов советских горнострелковых отрядов и егерей немецкой горнострелковой дивизии «Эдельвейс». Там же вы упоминаете о любопытном изобретении — шинельных «очках», которые были придуманы, чтобы как-то компенсировать нехватку альпинистских солнцезащитных очков-консервов. Расскажите, пожалуйста, подробнее об этих очках. Встречались ли вам еще какие-то усовершенствования или, быть может, Вы сами придумывали какие-то хитрые экипировочные решения?

 

— Горнострелковых частей-то не было. Были горнострелковые дивизии. Например, 242-я горнострелковая дивизия полковника Курашвили. Но эти ребята панамки имели, веревки, карабины, кошки, так что ничего... Ну, может быть, еще имели более теплую одежду, чем у остальных. А у остальных — кирзачи, шинели простые, обмотки… Вот таких находили, сейчас ледники выносят их полно.

Понимаешь, когда создали 12 горнострелковых отрядов по приказу Сталина, а создавали их... 12 отрядов, каждый по 500 человек. А создавались они для того, чтобы встать от Эльбруса до Казбека — закрыть все центральные перевалы. Они высокогорные, перевалы, по 3700, по 3900, по 4000. В условиях гипоксии... А бои были еще выше: 4500, до 5000 метров. Все это делалось на ходу. Быстро собрали людей. Приказ от Сталина вышел летом 1942 года, а уже война прокрутилась почти год. Сколько же погибло альпинистов и горных туристов на фронтах войны... А его приказ был собрать со всех фронтов. Вот остатки собрали, получается, и стали тащить местных ребят. Это кто? Пастухи, охотники, это тоже альпинисты, особенно сваны — прекрасные альпинисты. Ну вот, скомплектовали. Теперь надо одеть, обуть, в руки дать инвентарь — ничегошеньки нету.

 

 

 М. М. Бобров на обороне перевалов Центрального Кавказа. Закавказский фронт. 1942 г. 

 

И поэтому из Норвегии — там же тоже были горные стрелки, — привезли вагон трофейных лыж. Слава богу, есть. Привезли английские куртки утепленные... Они были сделаны из сукна, примерно как шинель, но много в них было шерсти. Они тепленькие были, а еще когда внутри свитер... Куртки появились. И вдруг стала потихоньку промышленность Грузии выделывать приличные ледорубы, веревки. Но веревки все же такие простые, пеньковые, на которых завяжешь узел, а дождь идет или снег сырой, и уже развязать невозможно, зубами растаскиваешь это все, проклинаешь, ножом отрезаешь. Чудеса! Они стали делать кошки приличные. Потихоньку стали делать очки. И так пошло.

В общем, вот так были сформированы отряды. Понятна задача, да? Была даже Школа военного альпинизма создана. Уже с боями на перевалах Кавказа закончили, а наступление-то идет на Крым. А впереди что? Впереди Югославские горы. Впереди Карпаты. Впереди Татры. Впереди Альпы. Туда готовили тоже ребят.

С винтовками... Сначала у нас были карабины. Но это только сваны умели стрелять из карабина: 500, 600, до 700 метров. Как это можно? Ничего не понятно. Это у них в генах, все они охотники. Удивительно стреляют. А потом, кровная месть их приучила: этому отомстить, того убрать. Но кончилось тем, что потихоньку произвели самозарядные винтовки. Десять патронов, тра-та-та, можно пустить очередь. Но они с такой отдачей, в цель сложно стрелять. А ведь у немцев были винтовки снайперские, которые перпендикулярно вверх — бах, точно вниз стреляли. Там приспособлены рамки прицела, все по-другому. А когда еще стоит оптика, бьешь как черт. Это называлось «скрипочками». Поэтому мы охотились за снайперами, и такое счастье было, когда достанешь такую винтовку.

 

 

 М. М. Бобров во время первовосхождения с В. Коргиным на вершину ЛОР-ВЕР, названную в честь своих жен Ларисы и Веры. Караугомское плато, Кавказ. 1949 г.

 

— Понятно. А кто придумал очки, когда вы вместо очков завязывали повязку на глаза и делали в ней отверстия?

 

— А это придумали не мы. Это придумали солдаты, которые отступали. Уходила армия, отступала со страшной силой. Понимаешь, местное население показывает направление на перевал. Кто-то думает срезать, уходит в боковые ущелья, и там пропадает. Сыпались со скал, сыпались с ледников. Страшное дело. А когда шли в перевалах, маршрут был длинный, но в солнечный хороший день. Снега там уже выпали, и поэтому настолько мощное отражение ультрафиолетовых лучей, которое, конечно, обжигало глаза невероятно. Что такое снежная слепота? Заснуть не можешь. Слезоточат глаза все время. Резь невероятная. Какая там может быть стрельба — ты мушку в прорези не видишь. Ничего не видишь! Ходишь, закрывая глаза руками. Спасаться, причем не только в солнечную погоду. В сильный туман ты заболеваешь снежной слепотой точно так же, обжигаешь глаза. В туман загорают как черти, ходили все как негры. Поэтому надо было спасаться. И люди, которые первые попадали в такую обстановку, — очков вообще не было, — они просто отрезали от шинели нижнюю часть, полоску от шинели, затем штыком или чем, ножом, делали такие ровные маленькие дырочки — рассеивающий свет получался. Они оба глаза завязывали и топали. Но мы-то, когда еще формировали отряды, консервные очки находили на турбазах, где-то что-то такое было, все-таки какое-то подспорье.

 

 

— Михаил Михайлович, в ваших воспоминаниях вы упоминаете о необычайной ловкости «эдельвейсов» и описываете их способность вести огонь в висе на веревке спиной к стене, а также их умение маневрировать в бою на таких, казалось бы, неподходящих для боя приспособлениях, как кошки на ботинках. Как вы считаете, это связано только с отличной подготовкой егерей или, может быть, они использовали какие-то особенные приспособления?

 

— Вот ты видела современные кошки?

 

— Да.

 

— Видела, да? И кошки довоенных лет. Там берешь кошку... Так вот живая кошка в двадцать раз легче, чем та кошка. Нормально, понимаешь. Потом у той кошки эти зубы все время гнулись, ну все время. И закаливали их — бесполезно. Все равно. Точить их нужно. Это не дело. Ведь на этих кошках не только передвигаться. А ведь немцы бегали на кошках в подъемах, спусках, поперек склонов, чешут, скорость прям спринтерская, иначе подстрелят. Конечно, все это было печально. Но ведь победили немцев, вот что удивительно, елки зеленые!

Вот, знаешь, что. Вот они выходили в рейды. То есть, как они выходили в рейды? У них создавались базы очень приличные. Эти базы — высокогорные приюты. Если их там нет на перевале, баз, то они из шифера тонкого создавали себе хижины очень приличные, туда тащили кровати, столы, стулья, приспособления, все. То есть они комфортно жили. А если лагерь близко, припрут рояль или пианино ставили там. Когда они ушли, мы смотрели — ни фига себе, устроились ребята.

 

— Они еще и с роялем...

 

— А тут... Как мы воевали? У нас был вахтовый метод войны. Мы поднимались в горы на неделю, на десять дней. Значит, находимся на боевом охранении или участвуем в боях. Через десять дней приходит смена, мы спускаемся вниз. А наверху у нас были снежные хижины, и больше ничего. Дров с собой много не принесешь...

 

— А что с питанием?

 

— Рисовые каши, гречневые каши. Кисели.

 

— То есть каши в основном?

 

— Да, в этих, в пакетах. Надо варить. Это сейчас пятиминутные пакетики. Забросил, сварил и бежишь в университет. А этого там не было. Поэтому... Да и бензина не было. Дрова кончались. Жрали так, вместе со снегом. Губы выворачивало, язык не помещался во рту. Это такие морды были, когда возвращались. Сванские женщины плакали, честное слово. Они нас разбирали быстро по домам, приводили в нормальный вид, обстирывали, обглаживали. Действительно, засыпали мы мертвым сном, по три дня не просыпались. Поэтому в таких условиях, как немцы там находились, мы — нет, не могли. Но зато мы отдыхали в лучших условиях, нас население прекрасно встречало. Сваны — это надежные люди.

 

Мать провожает сына в сванский партизанский истребительный отряд

 

— Михаил Михайлович, вы пишете в своих книгах, что экипировка и специальное снаряжение дивизии «Эдельвейс» соответствовали лучшим образцам своего времени. Расскажите, какой вообще была экипировка 1940-х? Какие применялись материалы? Насколько широко были распространены алюминий и титан? Что считалось в те годы лучшими образцами? Что вы носили из одежды, чему отдавали предпочтение, решая задачи обогрева или защиты от влаги? Какие специальные средства экипировки использовали бойцы горнострелковых отрядов?

 

— Какой там титан. Алюминиевых палок-то не было… Когда мы увидели лыжные палки, рот открыли.

 

— А были деревянные?

 

— Бамбуковые. Деревянные, да, бамбуковые, с широкими кольцами такими, которые задевали, мешали. Папа мне, когда я стал еще мальчиком чемпионом Ленинграда по слалому, подарил лыжи, назывались ЦЛСИ — Центральная лаборатория спортивного инвентаря. Они с подрезами были, клееные, очень интересные...

 

— То есть это были высокотехнологичные лыжи по тем временам…

 

— Да. Я с этими лыжами уехал на фронт, там воевал. А потом стали получать трофейные лыжи из Норвегии. Они все белого цвета были, покрашенные под цвет снега. У нас, понимаешь, все вот это перерождение инвентаря, появление потихоньку от немцев приходило. Потом американцы подбросили нам кое-что: горнолыжные ботинки, такие бульдожьи, здоровые, крепление «Кандахар», ты слышала, да, о таких?

 

— Нет.

 

— Впереди такая лягушка и трос, который идет на пятку. Лягушку застегнул и можешь плотней стоять, можно так подтянуть, что как будто стоишь в современных горнолыжных креплениях. Можно падая корпусом вперед, здорово. А когда продвигаешься по целине, отпустил лягушку, и можешь бежать на этих лыжах. Они одновременно служат и для горных лыж, и для беговых.

 

— А во что вы были одеты? Пуховиков, конечно, не было. Что было утеплителем?

 

— Канадские куртки. Подожди, момент, сейчас покажу тебе. Кажется, они здесь были (листает альбом). Вот, обрати внимание, вот эти канадские куртки, у Димы Сляднева.

 

...нас звали grüne Teüfeln, по-немецки «зеленые черти»

 

— Да, то, что вы говорили. Шерсть...

 

— А это уже форма наша, горнострелков. Она зеленая. Сейчас еще покажу. Вот форма. Но это выходная. Под них надевали…

 

— Она теплая?

 

— Да, теплая. Плотная диагональ, хорошая. Потом последний еще, знаешь что... Не перкалевая, а… Непродувашки такие были.

 

— А почему не продувались, из чего они были сделаны?

 

— Они с капюшончиком, и ничего больше нет. Не на молнии, а на пуговицах. Наденешь на свитерок, и меньше продувает. Если снежок сырой, все это прикрывало. Ну, вот видишь, такая форма (показывает фотографию). Вот форма тоже. Пиджак.

 

 

Выдающиеся альпинисты страны — преподаватели фронтовой Школы военного альпинизма и горнолыжного дела (ШВАГЛД) перед началом занятий на крыльце школы в Бакуриани. Слева направо: первый ряд — В. Космачевский, И. Черепов, Д. Ростовцев, А. Гусев, Б. Грачев, Н. Гусак; второй ряд — Г. Гавашели, А. Кельс, В. Сасоров, Е. Белецкий, Г. Хатенов, Е. Абалаков. 1943 г.

 

— Да, понятно… То есть алюминий, значит, у вас практически не использовался. То есть очень поздно появился.

 

— Нет, вот современные сплавы, все это… Ничего этого не было… Или, например, карабины, скальные крючья. Ведь скальные крючья есть для вертикальной трещины, есть для горизонтальной трещины. Есть для льда. Это такая тяжесть была. Есть такие люди, которые раньше цепями обвешивались. Как эти цепи назывались? Вериги! Действительно, тащишь на себе этого металла столько, да еще молоток скальный, да еще молоток ледовый. Ледовый появился позднее. На тебе еще диски к автомату. Боеприпасы. Да у тебя еще рюкзак килограммов 45–50. Ну, так надо воевать и двигаться. Поэтому, понимаешь... Такого счастья не было, насколько сейчас все это легкое. Карабины, вот эти жумары, на которых бегают ребята по веревкам, все вот эти приспособления, они фантастичны, они легки, поэтому нет проблем. Набирает такую кучу металла, думаешь, как же он лезет. А он справляется, лезет, все делает нормально. Поэтому индустрия теперешняя спортивная шагнула далеко... Конечно, руководители, создатели этих индустриальных фабрик и заводов спортивных, они зарабатывают на этом деле здорово. Тогда этого не было.

 

— А у вас были рюкзаки? В чем вы все это несли?

 

— Рюкзаки были типа абалаковских, военных, здоровые.

 

— Ага, как мешки.

 

— Да. Если тебе нужно набить 45–50 килограмм, то получалось как раз. Там спальный мешок, потому что его оставлять где-то наверху, пристегивать нельзя: ты падаешь в снег, дождь идет, опять в снег, бог его знает, потерять можешь, и тогда все, конец. Короче говоря, в рюкзаке спальный мешок и боеприпасы, и жратва, и вся твоя жизнь. Рюкзак — мешок просто брезентовый, только на нем пришиты всякие карманы, мешочки, лямки с ремнями, все застегивается. Как ранцы, но ранец более компактный и складно сидит. Это уже позже появились станковые рюкзаки. Их надеваешь, чувствуешь на спине нормально...

 

— Да, они держали, груз распределяли...

 

— А это мешок был. Станковые рюкзаки мы впервые увидели у немцев. За ними тоже охота шла. За снайперскими винтовками и за станковыми рюкзаками. Да и за очками, и за фотокамерами.

 

— А была ли такая ситуация, чтобы экипировка вас предавала?

 

— Предавала?

 

— Да.

 

— Ну, конечно, обморожения были большие…

 

Станковые рюкзаки мы впервые увидели у немцев. За ними тоже охота шла. За снайперскими винтовками и за станковыми рюкзаками. Да и за очками, и за фотокамерами

 

— Михаил Михайлович, в своих книгах вы много пишете о Сванетии, ее горном народе и своей гордости за дружбу с его представителями. Участники «Сванского квартета», по вашим словам, научили вас премудростям высокогорного боя, а сами сваны, родившиеся и выросшие в горах, отмечаются вами как высококлассные восходители и скалолазы. Чему вы научились у них в смысле совершенствования вашего альпинистского и боевого мастерства? Как выглядела одежда или, если можно так сказать, экипировка сванов в горах?

 

Горный стрелок Шота Шоламберидзе

 

— Что нас выручало? Выручала нас иногда просто крестьянская сванская одежда. Вот, что они делали? Они снимали ботинки… Ботинки все равно намокали. Как ты их ни старался жировать, смазывать... Если ты идешь на лыжах, ты же не будешь идти в этих сванских лаптях. А они ходили. Такие чувяки у них были из кожи тура или баранья кожа, я точно не знаю. Теперь плотные шерстяные носки такие сванские, высокие, до коленного сустава. Это на лыжне закрытой хорошо. Дальше одевается такой совсем как полуваленок на этот носок. Он настолько плотный, из такого толстого фетра, что даже не намокает. И все это впихивается не только в этот чувяк, который ты надеваешь, а еще туда сено кладут. Поэтому когда ты встал, все это плотно завязал, почти... обморожения были исключены. В ботинках ребята получали обморожения солидные. С рукавицами была такая же история. Там выдавали рукавицы для стрельбы, знаешь, два пальца — большой и указательный. Руки мерзли, намокало все. А сваны выделывали примерно как и в Исландии — хорошую шерсть. Она такая, что можно было спать на снегу, в кальсонах и рубахе, и не намокает. Даже если просто выходишь в шерстяных носках на снег — не намокает. Водоотталкивающие свойства. Но это у них, конечно, сотнями и тысячами лет все создавалось... От них брали многое. Да они и сами подсказывали. Замерзнете, говорили, пропадете. Сами давали что-то свое, помогали нам.

 

— А они использовали веревки для передвижения по горам?

 

— Веревки использовали, но, как тебе сказать.. Во-первых, у сванов у самих веревки были примитивными. То, что мы получали...

 

— Да, вы говорили, из пеньки...

 

— Да, такие же. Завяжешь и не развяжешь, если мокрые. Вот на скалах, на страховках, когда идешь по ледникам, где мосты проваливаются, где очень сложно, там в связке надо идти все время. Знаешь, как ходят в связке?

 

— Да, один идет, а второй страхует сзади...

 

— Ну да. Там и трое могут идти, и четверо максимально. Обматываешься на ледоруб и идешь. Но все это приходило, сейчас скажу, значит, это был 1942 год, начало сентября, нет... Да, конец августа, начало сентября. Собирали по крохам. Отряды формировали, одевали бог знает во что, но потом потихоньку приобретали приличный вид. И вот когда мы появлялись вдруг в Сухуми, в Батуми или в Тбилиси, мы ездили в штабы вот в этой зеленой форме, красивые, нас звали grüne Teüfeln, по-немецки «зеленые черти». И действительно, многие думали, что это англичане, американцы, то есть мы уже солидно смотрелись.

Ну, вот. Значит, с одеждой поначалу помогали и подсказывали сваны. Дальше появились канадские куртки, канадские лыжи, канадские ботинки. Дальше грузинские фабрики и заводы стали делать кошки, ледорубы, веревки, очки-консервы, закрытые со всех сторон. В общем, потихонечку обретали как-то… Да, и лыжи стали делать, не только из Норвегии получали вот эти трофейные лыжи. Да, лыжи стали делать. Примитив большой был, страшный...

Конечно, постепенно мы приводили себя в порядок, облагораживались. И обучались одновременно. У сванов научились премудростям, тонкостям выслеживания, делать засады. Они как на зверя делали все это. Мне как молодому там однажды нужно было... Пришел приказ из штаба армии. Шесть человек нужно было немцев пленных достать. Ну, как их? В общем, собрал я самых-самых отличных охотников-сванов. Посидели, поговорили, подумали. Вано — старший там. «Вано, идешь туда. Валико, идешь туда. Шалико, идешь туда». В общем, всех расставили. И действительно, через три дня приводят мне немцев и отправляют их в штаб. Это удивительные люди были. Удивительные! Хорошие охотники и разведчики.

Выручала нас иногда просто крестьянская сванская одежда

Я в Сванетии был несколько раз, с сыновьями ездил, а в последний раз поехали с Наташей, это было года три назад. Надо навестить могилы ребят, все. Нас в Тбилиси приняли, отвезли на машине в Батуми, привезли, везде повозили. По Восточной Грузии, Западной, друзья есть друзья. И теперь надо ехать в Сванетию. И там вдруг оказывается положение такое, что нужно разрешение полиции. Во-первых, молодые ребята по-русски уже не говорят, все на английском и на грузинском. Когда я пришел в полицейский участок, где выдавали разрешение, они говорят: «Вы понимаете, куда Вы едете?» Говорят плохо по-русски. Я с ними стал говорить по-грузински. «Откуда Вы знаете по-грузински?» Я говорю, что воевал. «Когда воевал?» Они думали, совсем недавно, в Цхинвале. Я рассказал. Они говорят: «Не советуем ехать туда, погибнете, там бандитизм». Я говорю, какая ерунда. Там мои друзья боевые, фронтовые. Как же так можно. Если не верите, — сейчас живы в Тбилиси мои друзья, вы можете позвонить, они дадут характеристику — кто я и что я. «В общем, под вашу ответственность. Но Вы сейчас туда не доберетесь». А это была осень уже, снега там выпали, машины не идут. И что делать?

Я звоню ребятам-сванам, это родственники Миши Хергиани известного (Михаил Хергиани, легендарный советский альпинист, погиб во время рекордного восхождения на стену Суальто в итальянских Доломитовых Альпах в 1969 году. — Прим. ред.). Берут трубку, говорят: «Слушай, пошли всех подальше. Ты со своей Наташей подъезжай в город Зугдиди, поселись в гостинице, а такого-то числа утром мы прибудем на вездеходе и заберем тебя». Так и произошло: утром смотрим с Наташей в окно — стоит вездеход. Это только сваны так могут! Мы спустились, сели, и они нас доставили до места. И когда приехали, нас встречали как космонавтов. Обязательно поросеночек. Потом арака. Арака — это смесь водки из дикой груши с табаком. Пить ее невозможно! Ну а на утро положили цветы, посетили могилы многих. Цветов там, правда, не продают, есть только сушеные. Короче говоря, это был прием до слез. Собралось очень много людей и провожали здорово. Ну вот, встретились. К сожалению, очень многих моих сверстников уже нет, ушли.

Встречи с друзьями состоялись также в Батуми, потому что в Батуми я был после расформирования горнострелковых отрядов. Вначале преподавал в Школе военного альпинизма. Вот была Школа военного альпинизма создана, которая готовила тоже пополнения в отряды. И она готовила горных проводников, специалистов. И действительно, приходили очень хорошие ребята. Но в основном это были местные жители. И ведь какие были патриоты! Сумасшедшие. Русского языка не знали многие. Почему вот я знаю сванский, грузинский, что-то лопочу по-хевсурски. Но дело в том, что... не знаю… Но вот любовь к России общая. Никто ничего не считал. Толерантность — модное слово, но это не то слово. Это был родной дом для всех. А сейчас как жуки. И ведь не уходили до тех пор, пока не вытащишь из лавины живого или мертвого. Кровь отдавали на ходу.

Все знали, у кого какая группа крови. Потому что все время грозило, что ты можешь либо быть раненным, либо в лавину попасть. Кричат: у кого такая группа крови? Бегут, сдают, прямое переливание. И у меня было прямое переливание. Делала это Любочка Нижарадзе, медсестра, девчонка, десятиклассница, комсомолка, такая же вот, как и мы, помладше немного, мне тогда уже было 19 лет. А Люба потом стала главврачом, Героем Соцтруда, она здравоохранение в высокогорье так наладила, что будь здоров, еще при Шеварднадзе.

Ведь сваны православные, но там много и язычества... В общем, интересный народ. Если они тебя полюбили, то это навсегда, отвязаться от них невозможно. Мы приезжали с женой, с первой, с Ларочкой, которая умерла, с детьми, я тогда был военный. Дают тебе отпуск по такое-то число, нужно явиться на работу и доложить. А они тебя не отпускают. Ну, как же так, вы поймите... О, слушай, говорят, живи сколько хочешь, кормить будем, все бесплатно! Это были бойцы. Такие люди... Если они в тебя поверили — все. С ними можно идти в любой бой. Будь спокоен.

 

Разговор c Михаилом Бобровым коснулся и его не менее насыщенной послевоенной жизни. 

 

 

— Мы переходим к послевоенным экспедициям. Михаил Михайлович, мы знаем, что вы не только альпинист, но и заядлый путешественник. Расскажите немного  о вашей экспедиции на Северный полюс. Правильная экипировка в столь жестких условиях играет не меньшую роль, чем в горах. Какое специальное снаряжение вы использовали в походе на Северный полюс?

 

— Аналогия. То же самое, что и горы. Вот ведь как бывает, как гибнут люди на Эльбрусе? В майке, в кедах, чуть ли не в шортах, под мышкой сноуборд, бежит наверх: «Я спущусь». Ну, бежит, бежит, бежит. А Эльбрус — это маленькая Антарктида. За 15 минут может повернуться совершенно в другую сторону. Как завоет, как пурга заплачет. Как понесет. Встают на доски на эти... Потом трупы выносит дураков. Горнолыжники не позволят, они более академичны, более воспитанны. А эти дураки на сноуборде: «Давай вот здесь, поехали». Едут. Там называется «трупосборник». Летят через эти снежные мосты, которые проваливаются, и уходят в трещины. Трещины глубиной до двухсот метров. Приезжают родители, слезно на коленях просят вызволить оттуда упавших ребят. Конечно, они погибли. И ни один спасатель не полезет. Надо думать. Так мы о..?

 

— О Северном полюсе и о специальном...

 

— Да, так вот Северный полюс — все то же самое. Во-первых, должен быть хороший матрасник, чтобы подстелить в палатке. Во-вторых, должен быть хороший спальный мешочек. В-третьих, сменная одежда должна быть. Ты идешь, намокает все. И как это сушить? Там же у тебя в рюкзаке все это лежит... Не в рюкзаке, а лежит в лодке — в санках, будем их так называть. Их делают лучше всего в Финляндии. В них лежит весь груз. Все-все-все. Там примуса, там бидончики с бензином, там продукты питания. И получается где-то килограмм от 80 до 100. Тащить на себе такой груз тяжело, а по снегу прешь. Теперь, лыжи. Чтобы было хорошо упираться, одеваешь камуса на скользящую поверхность. Представляешь себе?

 

 

М. М. Бобров на пути к Северному полюсу. Международная экспедиция. Апрель 1999 г.

 

— Да, конечно.

 

— И таким образом создается упор. Нога вперед — идешь, а назад — можно груз тянуть. Ну и как происходит методика расположения на ночлег? Вот пришел, палатки невысокие, на двоих. Один ставит палатку, второй, значит, все, что для ночевки, берет с саней. Только палатку поставил, и второй залезает туда, справа делает, так сказать...

 

— Место…

 

— Спальные принадлежности кладет. И слева. Посередине — фанерка, на которой будет стоять примус и продукты питания. Приготовили ужин. Ну, вот. Все сбрасываешь с себя мокрое, запихиваешь в спальный мешок, туда же ботинки, все. Надеваешь все сухое, и — это самые счастливые минуты в жизни — застегнулся в спальном мешке...

 

— И спать...

 

— Все, кайфуешь. Подкачали примусы, начинает булькать там. Это такое счастье. Но ведь бензина много тратить не будешь, надо экономить. Получается, что пробулькало там... сколько пища готовится… ну, минут пятнадцать. Тут не забыть открыть маленькие форточки. Без этого угореть можно как в настоящей русской избе. И там многие погибали так. Поэтому, чтобы проветривалось. И как ты только перекусил —  все. Закрываешь эти форточки, застегиваешься, не забыть с собой положить торбочку, пардон, в которую будешь писать, такая бутылка с широким горлышком. Поворачиваешься... Ну, и вот. Повернулся на бок и дрыхнешь. И уже не вылезаешь. Потому что если ты вылезешь ночью, то ты уже туда не влезешь, в палатку эту. Таким образом, утром просыпаешься, тут у тебя сосульки вокруг рта, все внутри покрыто инеем, и поэтому так вылезать не хочется. Подъем у нас был обычно в районе 6:30. Сбор шел час — собраться, покушать. С нами был профессор Тихвинский. Он как врач оббегал, проверял, ощупывал, смотрел. Он молодец, успевал все это сделать. Сколько нас было? Тринадцать человек. И все, построились, вперед. Впереди где-то Витя Боярский (Виктор Ильич Боярский — директор Российского государственного музея Арктики и Антарктики, профессиональный путешественник. — Прим. ред.), сзади — Витя Серов, у Вити Боярского здоровая такая в руках мотыга. Он шел, сносил направо и налево торосы, как ледокол. Причем ведь не просто торосы, как этот шкаф, например. Торосы — выше потолка. Лезешь с этой лодкой, проклинаешь все на свете, елки зеленые. Витя впереди. Да, еще у него висит здоровый такой карабин... не карабин, как он называется, зарядный, я забываю эти названия… Так по белым медведям бьет, знаешь...

 

— Ничего себе.

 

— А последним идет Витя Серов. Ну, медведи ходили...

 

— А медведи ходят за вами? Охотятся?

 

— Ну, они ходили, да. Наблюдают. Смотрят, да. Потом, самое интересное — размещение палаток. Компактно ставить нельзя. Почему? Потому что пойдет трещина, и все одновременно могут оказаться в воде и утонуть. Поэтому ты должен оказать помощь, спасать. И, я никогда не ожидал, такие разломы, вспученный лед. Такой грохот, как артиллерийская канонада, ты никогда не слышала?

 

— Нет.

 

— Стреляют. Здорово. И поэтому часто, казалось бы, толстый лед, здоровый, грохает, создает такие мощные…

 

— Вздыбливается, да? И невозможно пройти?

 

— Там же все время течение. Ветры. Такие торосы, слушай... Значит, расставляют широко палатки. Ну, что еще? Обязательно движение. Смотреть друг на друга надо, обморожения чтобы не было. Погода, в общем-то, была сопутствующая. Вот умер ректор Гидрометеорологического, Карлин(Лев Николаевич Карлин — доктор физико-математических наук, профессор, ректор Российского государственного гидрометеорологического университета. — Прим. ред.). Такой он молодец! Как можно? Понимаешь, ведь это был долгосрочный прогноз. Краткосрочный можно дать на аэродроме: вылетать самолету или не вылетать, или что-то еще. А тут по дням все было растолковано. И сказал: вот после этого числа если вы задержитесь с выходом, вы попадете в такую обстановку, что вообще домой не вернетесь. В общем, понапугал нас.

 

— А на какой период он вам рассчитал? На неделю или...

 

— На восемнадцать дней.

 

— И довольно точно, да?

 

— Все было точно. И по погоде, примерно температура воздуха была минус 28–32 ०С. Только три дня было минус 52 ०С.

 

—  А вот вы рассказывали, что мокрые вещи вы складываете в отдельный рюкзак…

 

— Нет.

 

— Нет? А как все-таки они сушатся?

 

— Так своим теплом.

 

— То есть собою? Ты с ними ложишься...

 

— Да, а иначе как? Ты примус выключаешь, температура воздуха такая же, как на улице, внутри иней, все покрыто...

 

— И что, можно своим теплом высушить одежду?

 

— Ну пусть влажная, но не холодная, не ледяная...

 

— То есть она влажной остается?

 

— Надел влажное, еще они тепленькие, потом разошелся, вся система теплая, работает, понимаешь? Так что проблем-то нет с этим.

 

— А сколько по времени заняло это путешествие на Северный полюс?

 

— Двадцать шесть дней.

 

— А был ли такой день, когда вы пожалели, что пошли, или решили, что не надо было?

 

— Нет. Во-первых, собралась компания такая… Это было тяжеловато. Тяжеловато. Особенно... Вот как он [Карлин] мог рассчитать, что ветер будет в спину? Да еще солнце в спину. Ты идешь, и ветер подгоняет, и спине тепло. Фантастика! А вот дня три, как он сказал, где минус 52, 53 — буран будет встречный. Все точно так было! Как же так можно? Великий человек, правда.

 

— А в буран вы не идете? В буран вы ждете, пока закончится? Или все-таки двигаетесь?

 

— Ну, надо идти, у нас график движения. Потому что в буран ставить палатки бесполезно. Или сбиваться в кучу надо и пережидать буран. Это самое лучшее. Если совсем тревожно, то вынимать палатки и в них не залезать — не поставишь ничего. Все сбивается в кучу и обкладывается палатками, чтобы не заносило. Да, и мешки вынимаешь, ноги засовываешь туда. Но это аварийные случаи, которых не было.

 

 

Северный полюс покорен. Флаг Санкт-Петербурга на вершине планеты. Слева направо: Свет Тихвинский, Михаил Бобров, Виктор Боярский, Виктор Серов. Апрель 1999 г.

 

— Михаил Михайлович, в книге «Великие и одержимые» одна из глав посвящена легендарному альпинисту Райнхольду Месснеру (нем. Reinhold Messner — один из самых знаменитых альпинистов, первый покоритель всех «восьмитысячников» мира. — Прим. ред.). Помимо описания его достижений, вы упоминаете о вашей с ним встрече на Кавказе, в местах, где вы воевали, и рассказываете о его интересе к советскому «железу». Расскажите, чем оно отличалось от западного? Почему Месснер проявлял к нему такой интерес? Это были серийные изделия или, как это раньше говорили, «спецзаказ»?

 

— Нет. Понимаешь, в эти времена уже появились эти вещи в продаже за рубежом. Они стоили очень дорого. А наши простые работяги-умельцы делали лучше и продавали дешевле или меняли на что-то. Для иностранных альпинистов... Что-то им понравилось, одежда, например, куртки, брюки утепленные, они скупали. Когда приезжали в Гималаи, то скупали эти галоши. Мешками же возили ребята. Галоши тонкие с пупырышками. Эти пупырышки — прекрасное сцепление со скалой.

 

— Это как бы скальные туфли?

 

— Да. Надевали их прямо на голую ступню, там носок, конечно, был. Еще так принайтовят хорошо веревочками и лазают, бегают по скалам в этих штуках, очень удобно. Были такие австрийские известные «клетершу». Это войлочная подметка, но она быстро изнашивалась, намокала, а если намокнет, то потом скользить начинает, не то. И рвется здорово. А эти галоши прямо считались супер. Космическое что-то такое. Крючья, головки ледорубов, вся эта техника металлическая — ребята наши делали здорово, правда. И для себя, и иностранцам продавали, потому что тебе государство оплатит восхождение, тебе что-то дадут, но хотелось и для себя еще иметь... В общем, молодцы, ребята, делали здорово. Поэтому когда узнали, что Месснер будет выступать в Терсколе, там все местные, во-первых, альпинисты, а также много людей приехали послушать его рассказы, все прочее, разложили свои товары. Конечно, он смотрел с интересом.

 

 

М. М. Бобров на склонах Эльбруса у мемориала защитникам Приэльбрусья 1941–1945 гг. 1996 г.

 

Мы с ним забирались на Чегет. Ты не была там, нет? Ему интересно было посмотреть, где же были немцы, какие и где там бои проходили. То есть на одну сторону решили подниматься, по этому гребню идешь, с него хорошо видно — весь Эльбрус, все подходы. Вот как раз эта фотография, вот она висит у меня на стене, она сделана с этого гребня. Я не могу сказать, что обменял… Он выехал сам гол как сокол, тоже все свое отдал.

 

— Отдал всю свою экипировку?

 

— (Смеется) Все отдал, но многое приобрел. В общем, махнулись называется.

 

— Михаил Михайлович, среди ваших друзей вы упоминаете Федора Конюхова — одного из самых экстремальных отечественных путешественников. Пишут, что однажды во время океанского перехода он даже операцию делал сам себе с помощью охотничьего ножа. Какие особенности его морских кругосветок вы могли бы отметить как поразившие вас? Не хотелось ли вам испытать себя в океане, нет таких планов?

 

— Ну, во-первых, на яхтах я не ходил. Ходил, но только по Онежскому озеру, по Ладожскому озеру. С сыном прошли. Поскольку он корабел, он своими руками сделал хорошую яхту-четвертьтонник. Французы ходили ахали, потом купили ее. Так мы пошли через Беломорканал, в Белое море, на Соловецкие острова. Он путешественник, любит это дело. Но больше на байдарках ходили.

Но вот насчет всяких оперативных дел... Мы поднимались на Тихтенген (горный массив в центральной части Большого Кавказа, 4611 м. — Прим. ред.). У одного из нас, нас было четверо, у одного из наших товарищей — приступ аппендицита. Так прихватило, орет, корчится, температура поднялась. Но с нами в связке было двое ребят: один студент, не студент, а курсант пятого курса Военно-медицинской академии, а другой —  третьего курса. Хорошие ребята, альпинисты. Что делать? А мы на подходе к вершине, еще метров 500 и… В общем такая ночевка холодная, а завтра мы эти метров 500 маханем и все — пойдем на спуск, возьмем вершину. И как тебе сказать... Решили делать ребята операцию. Значит, я руководитель этой группы. Говорю: «Рискованное дело, давайте спускаться». Но пока будем спускаться, то перитонит и кончится плохо. Решаем: он ложится на спину, подложили под него все вещи, мягко, хорошо, слава богу. Спирта не было, была просто водка. Протерли все что можно. Никаких скальпелей, ничего. У Сережи, этого пятикурсника, с собой финский нож. Он его тут же на камне поточил, как барана резать. Ну, теперь наша задача. Мне командует Сережа пятикурсник: «Михал Михалыч, ты сидишь у изголовья, садись на колени, его голова должна лежать у тебя на коленях, и ты держишь одновременно его за предплечья». Второй помогает, второй в ногах сидит.

 

— Держит ноги?

 

— Ну, пока ноги не держит, но сидит там. В общем, на стреме со стороны ног. И они вдвоем спокойно приступают. Его, во-первых, напоили как следует водкой. Как хирург Пирогов поил раненых севастопольских водкой. Засадил стакан — ни фига, потому что обстановка такая, он настроен, волнуется — не берет. А ему сказали, что на операцию водки не хватит. В общем, добавил еще немного. Он не отключился, но меньше чувствовал боль. В общем, молодец.

 

— Так и прооперировали?

 

— Да. И все. Протерли. Двадцать раз. Самое-то интересное не операция, ее сделали, все нормально. Но вот зашивали простыми нитками, вставили в иголку. Спустили его вниз в Терскол, притащили, там медпункт, а больница — в Эльбрусе, ниже. Посмотрели, сказали: правильно сделали ребята. Но дальше мы его оставили, а сами уехали. Его в Эльбрусе уже врачи долечивали. Самая лучшая больница в поселке Эльбрус. Столько травм, ломаются, невероятные переломы там. Позвоночники, все летит. И там правят. Как вот в Австрии. Сломался — прыг, без слов, в приемный покой. На всех столах гипсовый конвейер идет. Ну вот, кончилось все нормально. А потом начальник Военно-медицинской академии узнал. Вызвал. Во-первых, отшлепал прилично, а потом объявил благодарность.  И наградил денежной премией ребят, что молодцы.

 

— Спасли человека.

 

— Это одна сторона дела. Была такая известная альпинистка Джапаридзе. Ее брат Леша попал в очень неприятную историю. Камнем пробило голову здорово. Так она делала трепанацию черепа сванским ножом. Самую простую: кость убрать из мозга, все это. Спасла человека. В общем, вот такие люди.

А если говорить о Конюхове, то он может все сделать, абсолютно.

 

— То есть он не чувствует опасности?

 

— Ну, во-первых, он верит в Бога по-сумасшедшему. Он так верит...  Его первый поход был вокруг земного шарика, на примитивной яхте. Он тогда просто... Он же жил на Дальнем Востоке. Наши запретили этим дурацким путешествием заниматься, он уехал в Австралию, а в Австралии русское землячество помогло эту яхту поставить. И вот он на ней почапал потихоньку. И когда он проходил между Америкой и мысом Горн... сумасшедший мыс. Это как для альпиниста на Эверест лезть, так и мыс Горн — пройдешь, и все в порядке будет. Он там попал в штормягу такую. Говорит: «Я, во-первых, застраховался, закрепился, в общем, все-все-все. И я помню, как взлетала яхта на высоту, может быть 30 или 40 метров волны, и дальше — бах, провал. Бах вверх — провал». И он доболтался до такого состояния, что отключился. И когда пришел в себя, он рассказывает, что такой болтанки уже не было, вроде бы что-то такое нормальное. Он открыл, из каюты вышел, взялся за штурвал, и штурвал был теплый. Это, говорит, Бог вел. Бог управлял яхтой. Если бы не Бог, я бы погиб. В общем, он в этом плане невероятный человек. Ведь он имеет четыре высших образования. Знаете, да?

 

— Нет.

 

— Арктическое — раз, кораблестроительное — два, высшее художественное училище московское, как оно называется... Строгановское. И высшая богословская семинария. Так что будь здоров.

 

— Образованнейший человек...

 

— Он может сам все отремонтировать. У него отлетела мачта, сломалась — он ее привел в порядок, поставил. Как это можно сделать одному, не знаю. Это удивительный человек. Удивительный! Если бы он не был зациклен на этом... Поэтому он и кажется странным. Он бы никогда не совершил столько путешествий. И потом у него преданная жена и преданные дети. Сын и дочь, которые встречают его. Она доктор юридических наук. У него на яхте своя лаборатория. Лаборатория на выживание, еще чего-то там такое. Это человек неповторимый.

 

— Михаил Михайлович! С вами было очень интересно. Спасибо вам огромное за эту встречу и за это прекрасное интервью!

 

— Спасибо и вам. Будьте здоровы!

 

 

Все комментарии - Добавить свой

Комментарии пока отсутствуют ...